Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

К юбилею писателя. Толстой о Достоевском

" Как бы я желал уметь сказать все, что я чувствую о Достоевском. <...> Я нико­гда не видел этого человека и никогда не имел прямых отноше­ний с ним, и вдруг, когда он умер, я понял, что он был самый, самый близкий, дорогой, нужный мне человек. <...> И вдруг за обедом — я один обедал, опоз­дал — читаю: умер. Опора какая-то отскочила от меня. Я растерялся, а по­том стало ясно, как он мне был дорог, и я плакал и теперь плачу". (Л. Толстой Н. Страхову, 1881)

100 лет со дня рождения польского фантаста Станислава Лема

12 сентября 1921 года родился Станислав Лем - польский писатель, фантаст, философ, публицист, футуролог.

Станислав Герман Лем (польск. Stanisław Herman Lem) появился на свет во Львове в семье врача и продолжил «семейную» профессию. Он закончил Ягеллонский медицинский университет в Кракове в 1948 году и впоследствии некоторое время был практикующим врачом, а в свободное время начал писать рассказы.

Впервые его произведения были опубликованы в 1946 году – в свет вышли научно-фантастические повести. Позднее это увлечение переросло в основное занятие, и первый литературный успех пришёл к Лему после публикации романа «Астронавты» в 1951 году, который затем неоднократно публиковался за рубежом и завоевал широкую популярность.

Но на высокий пьедестал признанного авторитета в области научной фантастики Станислава поднял другой его роман - «Магелланово облако» (1955). С этого времени Лем – профессиональный писатель. Известность пришла к нему быстро. За четверть века он создал лучшие свои научно-фантастические произведения, в которых обличал потребительское отношение к жизни и милитаризм.

Также перу Лема принадлежит несколько циклов юмористической фантастики, стихотворения, научно-фантастические и психологические эссе, рассказы, повести, романы. По произведениям Лема снято несколько фильмов. Например, роман «Солярис» (1961), который неоднократно экранизировался – в частности в СССР режиссером А.Тарковским.

Collapse )

О Хемингуэе

«Расскажите о феномене Хемингуэя в Советском Союзе. Почему такая любовь и  восхищение?». Влад, в свое время у Кушнера, которого мы будем  поздравлять с полукруглым юбилеем в следующий раз (заранее никогда  нельзя, лучше чуть опоздать в этом случае) были такие стихи: 

Как нравился Хемингуэй
На фоне ленинских идей. 

Он, конечно, нравился не только на фоне ленинских идей. Он нравился на  фоне советской действительности, в которой счастье, по замечательной  формулировке Михаила Львовского, долго было тождественно успеху. А  оказалось, что возможно другое счастье. 

Я такую неожиданную вещь скажу, но Хемингуэй совершенно не был символом  победы, победоносности. Во-первых, он нравился потому, что это всё-таки  хорошо сделанная проза. Еще при его жизни почти все его тексты здесь  были напечатаны, кроме «По ком звонит колокол». И тот в каком-то  ограниченном количестве был доступен. Да и, в общем, по рукам ходил  перевод. А во-вторых, Хемингуэй… Понимаете, вот это очень важная идея 60-х. На  чем стал героем времени Володин, главный драматург оттепели после  Розова? Скажем так, главный драматург второй оттепели. Не только он —  Шварца стали понимать по-настоящему именно в 60-е годы, до которых он не  дожил. 

Вообще ключевая идея оттепели — это идея триумфа аутсайдеров. Это идея  победы людей, которые не вписались, которые не захотели быть первыми  учениками. «Зачем ты был первым учеником, скотина?». Вообще оттепель не  любила первых учеников. Вспомните у Евтушенко: 

Collapse )

Про массовую культуру

Мировая война ХХ века (назовем это так), была следствием развития тех  идей, которые высказывались в веке XIX в диапазоне от Штирнера до  Маркса. А там еще кто-нибудь вспомнит и Гегеля. Естественно, что когда  «мировой дух», или «дух эпохи», или «дух нации» сознает себя вот так и  приводит вот к такому, тут, особенно глядя на то, что случилось в  Германии, стране философов, поневоле задумаешься о том, что человечество  добрело до чрезвычайно опасного кто-то скажет тупика, кто-то края  бездны. А может быть, и упало в эту бездну — мы этого не знаем. 

Поэтому вот это ощущение, что надо быстро развиваться назад, надо быстро  изобретать механизмы омассовления, удешевления культуры, ее  десакрализации — это ощущение было в 70-80-е годы всеобщим. Именно  поэтому человечество и выбрало массовую культуру. Это общая реакция на  кошмары XX века. Пальмы больше здесь не растут. И, как правильно сказал  Пелевин, вишневый сад здесь больше не растет. Это травка.  

Надо быть травкой. Бледной и пухлой травкой, которая уж точно никогда не  прошибет крышу нашей общей теплицы. Надо как можно большее количество  людей превратить в массового человека. Это такое стремление сделать всё  возможное, чтобы здесь больше не появлялись великие одиночки. Чтобы  здесь не появлялись больше великие завиральные идеи. Чтобы люди  перестали верить в идеи.  

Collapse )

Как зарождался Воланд

Достоевский, «Подросток»: «Хозяин, как нарочно, пустился опять толковать о спиритизме и о каких-то фокусах, которые будто бы сам видел в представлении, а именно как один приезжий шарлатан, будто бы при всей публике отрезывал человеческие головы, так что кровь лилась, и все видели, и потом приставлял их опять к шее, и что будто бы они прирастали, тоже при всей публике». 

Стихи на ночь

В позолоченной комнате стиля ампир,
Где шнурками затянуты кресла,
Театральной Москвы позабытый кумир
И владычица наша воскресла.

В затрапезе похожа она на щегла,
В три погибели скорчилось тело.
А ведь, Боже, какая актриса была
И какими умами владела!

Что-то было нездешнее в каждой черте
Этой женщины, юной и стройной,
И лежал на тревожной ее красоте
Отпечаток Италии знойной.

Ныне домик ее превратился в музей,
Где жива ее прежняя слава,
Где старуха подчас удивляет друзей
Своевольем капризного нрава.

Орденов ей и званий немало дано,
И она пребывает в надежде,
Что красе ее вечно сиять суждено
В этом доме, как некогда прежде.

Здесь картины, портреты, альбомы, венки,
Здесь дыхание южных растений,
И они ее образ, годам вопреки,
Сохранят для иных поколений.

И не важно, не важно, что в дальнем углу,
В полутемном и низком подвале,
Бесприютная девочка спит на полу,
На тряпичном своем одеяле!

Здесь у тетки-актрисы из милости ей
Предоставлена нынче квартира.
Здесь она выбивает ковры у дверей,
Пыль и плесень стирает с ампира.

И когда ее старая тетка бранит,
И считает и прячет монеты,-
О, с каким удивленьем ребенок глядит
На прекрасные эти портреты!

Разве девочка может понять до конца,
Почему, поражая нам чувства,
Поднимает над миром такие сердца
Неразумная сила искусства!

Память о Петре Мамонове. Переводы норвежского поэта Нурдаля Грига

НОЧЬ В ПОРТУ
 

Мерзкие радости порта,
Все похотью искажено.
Шлюхи последнего сорта,
Брань, мордобой, вино.
 

В кубрике нашем тихом
ночь напролет бордель.
Клянчут, торгуются лихо,
Ругаются и – в постель.
 

Татуировка на брюхе,
плотью пропахший хлев.
Портовые, грязные шлюхи
Свой добывают хлеб.
 

Смрадного утра гримаса,
тяжкая виснет тень,
сползшие набок матрасы,
движется новый день
 

ВОСКРЕСЕНЬЕ
 

На палубе ждет нас чудо:
Погоду нам бог послал!
Брызжущим танцем всюду
Ветра и солнца шквал.
Тысячи искр блистают
в складках волны рябой.
Как молния , птичья стая,
утра кристалл голубой.
 

За стирку беремся смело,
штаны чернее смолы,
дерюга спеклась, задубела
от ржавчины, краски, золы.
Поем, анекдоты травим,
на палубе солнце блестит.
До завтра тоску оставим,
Мимо пускай летит.
 

О, сладкий обман воскресенья,
ты стоишь недели труда!
Кончаем стирать, а веселье
все плещется, как вода.
В машинном веревки украли,
сушиться пора давно.
Болтаются шмотки на талях,
на баке совсем темно.
 

КОЧЕГАРЫ
 

Деремся в пивной, счастье ищем в стакане,
на суше свобода – гуляй!
Система надежная. Жизнь как в тумане,
как можешь себя забавляй.
 

У стойки мы тремся, деньгами швыряем,
свой нож веселим и кулак.
Рубаху в клочки на груди радираем,
нам жизнью поклясться – пустяк!
 

Работаем мы, как заправские черти,
конца  не имеет кошмар,
и в легкие красным дыханием смерти
струится расплавленный жар.
 

Collapse )

Про "вредные" советские книжки

Советские  книжки - детям не игрушка. Заметили, что они какие-то не такие?  Обратили внимание, что в детских садах и школах всё реже и реже их  читают? Давно ли дети слышали про Котьку, Павку, Вольку и Гейку?

Знаете, почему? Эти книги опасные. Они учат ребенка такому, за что он еще не расписывался в тетрадке инструктажей.

Взять любого автора, с книг которого начиналось наше детство. К примеру, Николай Носов. 

"Приключения Незнайки и его друзей" - жуткая картинка. Представляете себе общество, в котором все равны, в котором все работают, в котором все пилят ... сливу. 

И  в этом обществе условно главный не самый сильный, а самый умный. Все  занимаются своим делом. Есть, конечно, некоторые личности, которые мало  чего знают и умеют, а при имеют высокое ЧСВ. Но их отмечают синей  шляпой, чтобы было видно издалека. 

"Незнайка в Солнечном городе"  - наглядная демонстрация того, что бывает, когда большое внимание  уделяется образованию и науке. Всё механизировано, всё на грани  фантастики, всё для людей. Жизнь будто в сказке. Там даже волшебная  палочка не нужна.

"Незнайка  на Луне" - а это вообще архивредная литература. Мало того, что за  цитаты из этой книги можно схлопотать по шапке, так ведь там показан  мир, в котором правит олигархия, а обычное население превращается в  баранов, которые всем довольны. 

Collapse )

К юбилею писателя

Книжным героям не только сочувствуют. Героями себя воображают. С ними, так сказать, отождествляются.

   Красивый тонкий юноша воображал себя князем Андреем. Некрасивый и неловкий – Пьером Безуховым. Счастливый любовник – Вронским. Обманутый муж – Карениным.

   Несчастная зрелая женщина могла вообразить себя Анной. Юная и мятежная – Наташей. Счастливая невеста – Кити.

   И так далее по всей великой русской литературе. От Онегина до дяди Вани.

    Но кто может вообразить себя Раскольниковым или князем Мышкиным? Соней Мармеладовой или Грушенькой?

   Не говоря уже о Смердякове и Макаре Девушкине.

   Героям Достоевского сочувствуешь, да. Сцена допроса Мити Карамазова пронимает до костей. Самоубийство Свидригайлова – еще сильнее. Но представить себе, что я – это Митя? Или что Свидригайлов – это я? Увольте.

   С героями Достоевского нельзя идентифицироваться вот так, попросту.

   Но зато можно услышать в себе чувства его героев.

   Это гораздо страшнее.

   Но и дороже.